Неточные совпадения
— Нет, ничего не будет, и не думай. Я поеду
с папа гулять на бульвар. Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положение Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у нее нет. Мы вчера говорили
с мама и
с Арсением (так она звала мужа сестры Львовой) и решили тебя
с ним напустить на Стиву. Это решительно невозможно.
С папа нельзя говорить об этом… Но если бы ты и он…
— Павля все знает, даже больше, чем
папа. Бывает, если
папа уехал в Москву, Павля
с мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки.
Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой». И ей не нравится, что
папа знаком
с другими дамами и
с твоей
мамой; она не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
— Он даже перестал дружиться
с Любой, и теперь все
с Варей, потому что Варя молчит, как дыня, — задумчиво говорила Лидия. — А мы
с папой так боимся за Бориса.
Папа даже ночью встает и смотрит — спит ли он? А вчера твоя
мама приходила, когда уже было поздно, все спали.
— Очень редко… Ведь
мама никогда не ездит туда, и нам приходится всегда тащить
с собой
папу. Знакомых мало, а потом приедешь домой, —
мама дня три дуется и все вздыхает. Зимой у нас бывает бал… Только это совсем не то, что у Ляховских. Я в прошлом году в первый раз была у них на балу, — весело, прелесть! А у нас больше купцы бывают и только пьют…
— Да кто у нас знакомые: у
папы бывают золотопромышленники только по делам, а
мама знается только со старухами да старцами. Два-три дома есть, куда мы ездим
с мамой иногда; но там еще скучнее, чем у нас. Я замечала, что вообще богатые люди живут скучнее бедных. Право, скучнее…
— Да… но при теперешних обстоятельствах… Словом, вы понимаете, что я хочу сказать. Мне совсем не до веселья, да и
папа не хотел, чтобы я ехала. Но вы знаете, чего захочет
мама — закон, а ей пришла фантазия непременно вывозить нынче Верочку… Я и вожусь
с ней в качестве бонны.
— Что нового? Ничего нового. Сейчас, вот только что, застал полковой командир в собрании подполковника Леха. Разорался на него так, что на соборной площади было слышно. А Лех пьян, как змий, не может папу-маму выговорить. Стоит на месте и качается, руки за спину заложил. А Шульгович как рявкнет на него: «Когда разговариваете
с полковым командиром, извольте руки на заднице не держать!» И прислуга здесь же была.
Тетушке Клеопатре Львовне как-то раз посчастливилось сообщить брату Валерию, что это не всегда так было; что когда был жив
папа, то и
мама с папою часто езжали к Якову Львовичу и его жена Софья Сергеевна приезжала к нам, и не одна, а
с детьми, из которых уже два сына офицеры и одна дочь замужем, но
с тех пор, как
папа умер, все это переменилось, и Яков Львович стал посещать maman один, а она к нему ездила только в его городской дом, где он проводил довольно значительную часть своего времени, живучи здесь без семьи, которая жила частию в деревне, а еще более за границей.
— Я привез вам поклон от вашего
папа,
мама, сестриц, — говорил он, подходя и
с чувством пожимая руку княгини. — Все они очень огорчены, что вы пишете им об нездоровье вашем; и вы действительно ужасно как похудели!.. — прибавил он, всматриваясь в лицо княгини.
— Орсуна, радость моя, капитан капитанов! — сказал он. — На мысе Гардена
с тех пор, как я купил у Траулера этот дом, поселилось столько народа, что женское население стало очень разнообразно. Ваша фея Маленькой Ноги должна иметь
папу и
маму; что касается меня, то я не вижу здесь пока другой феи, кроме Дигэ Альвавиз, но и та не может исчезнуть, я думаю.
На суде близость товарищей привела Каширина в себя, и он снова, на мгновение, увидел людей: сидят и судят его и что-то говорят на человеческом языке, слушают и как будто понимают. Но уже на свидании
с матерью он,
с ужасом человека, который начинает сходить
с ума и понимает это, почувствовал ярко, что эта старая женщина в черном платочке — просто искусно сделанная механическая кукла, вроде тех, которые говорят: «
папа», «
мама», но только лучше сделанная. Старался говорить
с нею, а сам, вздрагивая, думал...
— Пойдемте теперь; надо проститься
с пап́а и
мам́а, — проговорила тетя, взяв за руку Верочку и пропуская вперед Зизи и Пафа.
Каждый раз, как тетя Соня выходила из детских комнат и спустя несколько времени возвращалась назад, она всегда встречалась
с голубыми глазами племянницы; глаза эти пытливо, беспокойно допрашивали и как бы говорили ей: «Ты, тетя, ты ничего, я знаю; а вот что там будет, что
пап́а и
мам́а говорят…»
То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо; он был Ваня
с мама,
с папа,
с Митей и Володей,
с игрушками, кучером,
с няней, потом
с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, молодости.
Какой-нибудь купеческий оболтус до пятнадцати лет голубей гонял, папу-маму без ошибки написать не может, а, глядишь, от Хацимовского лет через пять вышел
с аттестатом зрелости.
Вера (горячо,
с тоскою). Вы обе — и ты и
мама — ошибаетесь!
Папа, ты честный, хороший человек!
Брат Вася не верил, что я уезжаю, до тех пор пока няня и наш кучер Андрей не принесли из кладовой старый чемоданчик покойного
папы, а
мама стала укладывать в него мое белье, книги и любимую мою куклу Лушу,
с которой я никак не решилась расстаться. Няня туда же сунула мешок вкусных деревенских коржиков, которые она так мастерски стряпала, и пакетик малиновой смоквы, тоже собственного ее приготовления. Тут только, при виде всех этих сборов, горько заплакал Вася.
Потом он разговорился
с мамой, расспрашивал про наше житье-бытье, спросил о покойном
папе.
— Как! — воскликнул генерал, когда
мама сообщила ему о военной службе
папы. — Значит, отец Люды тот самый Влассовский, который пал геройской смертью в последнюю войну! О, я его знал, хорошо знал!.. Это был душа-человек!.. Я счастлив, что познакомился
с его женою и дочерью. Как жаль, что вы уже уезжаете и что я не могу пригласить вас к себе! Но надеюсь, вы осенью привезете вашу дочь обратно в институт?
— Э, полно, — отмахнулась она, — нам
с тобой доставит удовольствие порадовать других… Если б ты знала, Галочка, как приятно прибежать в класс и вызвать к родным ту или другую девочку!.. В такие минуты я всегда так живо-живо вспоминаю
папу. Что было бы со мной, если бы меня вдруг позвали к нему! Но постой, вот идет старушка, это
мама Нади Федоровой, беги назад и вызови Надю.
«Так угодно
папе и
маме!» — говорила она, когда мы начинали приставать к ней
с дружескими советами.
— Обедать сегодня не варили,
папа!
Мама думала, что ты сегодня не приедешь, и не велела варить обед. Она
с Ольгой Кирилловной будет обедать на репетиции.
— Наталью взяла
с собой
мама, чтобы она помогала ей одеваться во время представления, а Акулина пошла в лес за грибами.
Папа, отчего это, когда комары кусаются, то у них делаются животы красные?
— У меня всегда ноги болят, когда
папа маму бьет, — ответила Зина
с блуждающею улыбкою, дрожа и прислушиваясь.
Родной разговор, и поющий самовар, и
мама в круглых очках, покрывающая чайник полотенцем. И теплый ветерок в окна. И странно было Кате: все такое милое, всегдашнее, а они — такие разные, разделенные;
папа далеко,
с непрощающими глазами, и непроглядные глаза у Веры, смотрящие в сторону.
— А я так очень несчастна, страшно несчастна, Юлико! — вырвалось у меня, и вдруг я разрыдалась совсем по-детски, зажимая глаза кулаками,
с воплями и стонами, заглушаемыми подушкой. Я упала на изголовье больного и рыдала так, что, казалось, грудь моя разорвется и вся моя жизнь выльется в этих слезах. Плача, стеная и всхлипывая, я рассказала ему, что
папа намерен жениться, но что я не хочу иметь новую
маму, что я могу любить только мою покойную деду и т. д., и т. д.
И приедет
папа; тетка Павла все ему скажет: Николай Никанорыч — нужный человек… ученый таксатор. Дворянин ли он? Все равно.
Папа женился же на
маме, а она была дочь мелкого уездного чиновника. Вот они жених
с невестой — и можно будет целоваться, целоваться без конца.
На следующий день
мама с возмущением заговорила со мною об угрозе, которую я применил к девочкам в нашей ссоре за дом. Рассказывая про Зыбино, сестры рассказали
маме и про это. А
папа целый месяц меня совсем не замечал и, наконец, однажды вечером жестоко меня отчитал. Какая пошлость, какая грязь! Этакие вещи сметь сказать почти уже взрослым девушкам!
11 ноября были мои именины, и я получил в подарок от
папы и
мамы собрание стихотворений Ал. Толстого, где находилась и драма «Посадник». Красивый том в коленкоровом переплете цвета какао,
с золототисненным факсимиле через всю верхнюю крышку переплета из нижнего левого угла в верхний правый: «Гр. А. К. Толстой». И росчерк под подписью тоже золототисненный.
Папа разговаривал
с мамой. Я услышал: «Плещеевы», «Маша». Мы прислушались.
Мария Матвеевна, полная,
с доброй улыбкой, сидит в кресле и расспрашивает меня о здоровьи
папы и
мамы, о моих гимназических делах, о бабушке и тете Анне.
И вместе
с тем была у
мамы как будто большая любовь к жизни (у
папы ее совсем не было) и способность видеть в будущем все лучшее (тоже не было у
папы). И еще одну мелочь ярко помню о
маме: ела она удивительно вкусно. Когда мы скоромничали, а она ела постное, нам наше скоромное казалось невкусным, —
с таким заражающим аппетитом она ела свои щи
с грибами и черную кашу
с коричневым хрустящим луком, поджаренным на постном масле.
Дверь мне отворила
мама.
Папа уже спал. Я
с увлечением стал рассказывать о пьяных учителях, о поджоге Добрыниным своего дома.
Мама слушала холодно и печально, В чем дело? Видимо, в чем-то я проштрафился. Очень мне было знакомо это лицо мамино: это значило, что
папа чем-нибудь возмущен до глубины души и
с ним предстоит разговор. И
мама сказала мне, чем
папа возмущен: что я не приехал домой
с бала, когда начался пожар.
Мы
с Мишей сидели в конце стола, и как раз против нас — Оля и Маша. Я все время в великом восхищении глазел на Машу. Она искоса поглядывала на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне на вопросы о здоровьи
папы и
мамы, о переходе моем в следующий класс, — и потом вдруг взглядывал на Машу, я замечал, что она внимательно смотрит на меня. Мы встречались глазами. Она усмехалась и медленно отводила глаза. И я в смущении думал: чего это она все смеется?
— Как далеко? Всего полквартала, ветер был как раз в нашу сторону. Да и как ты вообще мог оттуда судить, нужен ты или не нужен? Всякий чуткий мальчик, не такой черствый эгоист, как ты, сейчас же бы бросился домой, сейчас же спросил бы себя, — не беспокоятся ли
мама с папой, не понадоблюсь ли я дома? А у тебя только и заботы, что о белых лайковых перчатках.
Наедались. Потом,
с оскоминой на зубах,
с бурчащими животами, шли к
маме каяться. Геня протестовал, возмущался, говорил, что не надо, никто не узнает. Никто? А бог?.. Мы только потому и шли на грех, что знали, — его можно будет загладить раскаянием. «Раскаяние — половина исправления». Это всегда говорили и
папа и
мама. И мы виновато каялись, и
мама грустно говорила, что это очень нехорошо, а мы сокрушенно вздыхали, морщились и глотали касторку. Геня же, чтоб оправдать хоть себя, сконфуженно говорил...
И в тот же вечер отдал
маме. Она перечитала стихи и
с тем лучащимся из глаз светом, который мы у нее видали на молитве, заключила меня в свои мягкие объятия и горячо расцеловала. И взволнованно сказала
папе...
Меня называли «Витя»,
папа выговаривал по-польски, и у него звучало «Виця»; так он всегда и в письмах ко мне писал мое имя. Ласкательно
мама называла меня «Тюлька». Раз она так меня позвала, когда у нее сидела
с визитом какая-то дама. Когда я ушел, дама сказала
маме...
До тех пор я
с ними избегал прямых разговоров на такие темы, — слишком уж были против этого и
папа и
мама.
Я испуганно таращил глаза и втягивал голову в плечи, мальчишка бил меня кулаком по шее, а извозчики, — такие почтительные и славные, когда я ехал на них
с папой или
мамой, — теперь грубо хохотали, а парень
с дровами свистел и кричал...
— Ничего! Сначала здороваемся, потом все садимся за столик и
папа начинает угощать нас кофеем и пирожками. Соня, знаете, ест пирожки
с мясом, а я терпеть не могу
с мясом! Я люблю
с капустой и
с яйцами. Мы так наедаемся, что потом за обедом, чтобы
мама не заметила, мы стараемся есть как можно больше.
— Только, ради бога, не говорите
маме… Вообще никому не говорите, потому что тут секрет. Не дай бог, узнает
мама, то достанется и мне, и Соне, и Пелагее… Ну, слушайте.
С папой я и Соня видимся каждый вторник и пятницу. Когда Пелагея водит нас перед обедом гулять, то мы заходим в кондитерскую Апфеля, а там уж нас ждет
папа… Он всегда в отдельной комнатке сидит, где, знаете, этакий мраморный стол и пепельница в виде гуся без спины…
—
Папа и
мама здоровы, а ваш брат со мной в Москве,
с нами и Елизавета Петровна Дубянская.
Мысли Пашкова перенеслись на девочку, которую он и жена удочерили, и, следовательно, она могла
с законным правом называть их «
папа» и «
мама».
— Да я ничего не знаю… Только, когда входила к
маме в будуар, слышала конец разговора.
Папа сказал: «Не говори, она просто красавица», а
мама на это ему: «Стыдись, у тебя дочь-невеста». При мне разговор не продолжался, но
мама с тех пор не в духе.
Вдруг один раз
папа приходит ко мне и объявляет, что
мама решила выдать меня за князя Геракова, вы помните такой тощий и длинный молодой человек,
с совершенно лошадиной физиономией…